Ну опять не угодил я тебе. Беда. Я энти награды ей пригодятся для амнистии. Да, учитывая награды, наверное, поэтому и дело не заводят. А заграница нам не поможет. Как бы не кочевряжилась, у нее кишка тонка против Пути. Как сказано об Сержюкове: не виновен и взятки гладки.
Обрадовал. Определенной деятельностью я не занимаюсь, как и определенные должности не занимаю. Выходит, что мне одна дорога — в тюрягу. Для пенсионера — перспектива роста.
А вы чо хотели, чтобы с вами цацкались? Хватит, хорошего помаленьку. Итак много говорено и написано, пора этим самым првослабным силам и иным патриотическим движениям за сабли браться. Иначе е РАссея будет, а диспут-клуб. Так то.
Да, о грусном не надо. Я к тому, что семья наша во всех отношениях здоровая, дружная, работящая. Каждый нашел свое место в жизни. Нашей спаянности завидовали в деревне. А мать! Она для острастки махала, за нас всегда перед отцом в защиту вставала. А какая балясница была! Сколько она нам интересного рассказала в длинные зимние вечера! И даже сочиняла стихи — на праздники, дни рождения. Не на бумуге, а по памяти.
Что вы хотите. Домострой. Отец даже порога школы не переступил. Как его учили, так и он нас потчевал. Мама — особый случай. Но вожжи она держала на видном месте. Так было заведено.
Да я как-то тогда не задумывался об этом. Лежал в кармане комсомольский билет и ладно. В активистах не состоял, на собраниях ковырялся в носу. Сторонился вообще всех. Читал книги, писал стихи, участвовал в районной газете. Да, у нас отщепенцев отродясь не водилось. Глухая деревня, обычная школа. А воспитание… Чуть что не так, ремня от родителей.
А на партийную принадлежность, насколько я помню, внимание не обратили. Это уж потом райком комсомола меня активистом сделал. А на первых парах я был просто литрабом.
Под валкие струны крестьянской души
Скандалил и пел во весь голос, —
Столичный кутила, поэт из глуши,
О жизни имевший свой логос.
Звенело на улицах и в кабаках
Лихое в стихах захолустье.
И старые песни любви и греха
Смешались с безумством и грустью.
Глотала Россия бунтарский янтарь,
Не видя, как тяжко поэту.
В наитье несла подзаборная рвань
Кабацкие песни по свету.
А он умирал, как частица небес,
Со стоном играя зарницей,
Не в силах в потемках нести дальше крест
Слабеющей в муках десницей.
Высокое чувство поэта до слез
Тревожит меня с малолетства.
И листья осин, и сережки берез
Горят в нем бессмертным наследством.
В Есенинских песнях тревожная цветь
Всегда распуститься готова.
Не сможет унять всемогущая смерть
Его вдохновенное слово.
Х Х
С улыбкой
ветреного клена
И взглядом
солнечной зари
Сережа жил,
творил со стоном,
Легко взяв
слово под уздцы.
Его березы
свет в печали
С сережкой
звонкой в глубине,
В высоком
таинстве лучами
Зарился
в вещей новизне.
Ему
от Бога и по праву
Легко
в мелодии далась,
России
песенная слава,
Над чувством
выстраданным власть.
Он жил
улыбкой и слезами,
Шатался
кленом на ветру,
Чтоб мы
воочию узнали,
Как мир жесток,
коварен, груб.
Он жил, наверно,
с детским сердцем,
С душой
из листьев тальника,
А потому
ему бессмертье
С рожденья
суждено в веках.
Очень дельная позиция,
Собирать вокруг себя,
И не только лишь полицию,
Но и дедушек, ребят.
Тети, дяди и чиновники — Это есть народный фронт.
Во главе его сановники
И торжественный эскорт.
Так оплотом одураченным
Мы спасаем нашу Русь,
Где богатства перехвачены,
А державой правит гнусь.
Вона куды вас занесло. А нам до звезды как до пизды королевы. Ну ничего, заветная фляжка у нас тоже имеется. Но единожды глотнувший вызывает не Ильича, то бмшь Ленина, а Троцкого, который настроен не то чтобы решительно, а ужасающе, бля слово не выговорю. Видно, здорово его ледорубом по башке съездили. Но я ему свою баню не уступил, как-то и несравненную Женечку, хотя перво наперво он возжелал пощупать ее чудесные чресла, за которые бухало Сердюк уступил барыгам все военное имущество страны. Теперича Троцкий у меня обныкновеный скотник, а между телом он еще стирает импортные жеечкины трусили и чиник ей вибратор, который то и дело выходит из строя, не как моя могучая рука, не знающая износа и усталости.
С чего ты взял, что я подрался с Женечкой? Вовсе даже наоборот. Мы хорошо провели время. Я, как обычно, занимался, ононизмом, а она практиковала вибратор – памятный подарок Сердюка. В мрачных московских застенках, в перерывах между встречами со своим высокопоставленным любовников, этот инструмент очень даже пригодился опальной аристократке. И теперь она не расстается с ним ни на минуту. Каждый до посинения надрывался в свое удовольствие, пока ты и Уткин подбирались к прокопченной трубе, чтобы подсмотреть незабываемые сцены деревенского разврата. Но увы, вам не удалось совершить то, что вы задумали. Хавронья опять нарушила все ваши планы, только одним запахом отпугнув вас от объекта. Вы кубарем скатились с крыши и пропали за мрачным горизонтом сельского простора. Так-то вот охотиться за счастливыми любовниками.
И в постели не беспечные.
А еще и толстопятые.
Хороши, когда распятые.
И наших мальчиков нисколько не жалеет.
Салют продажным, педарастам и ворью.
И я им тоже громко воспою.
Скандалил и пел во весь голос, —
Столичный кутила, поэт из глуши,
О жизни имевший свой логос.
Звенело на улицах и в кабаках
Лихое в стихах захолустье.
И старые песни любви и греха
Смешались с безумством и грустью.
Глотала Россия бунтарский янтарь,
Не видя, как тяжко поэту.
В наитье несла подзаборная рвань
Кабацкие песни по свету.
А он умирал, как частица небес,
Со стоном играя зарницей,
Не в силах в потемках нести дальше крест
Слабеющей в муках десницей.
Высокое чувство поэта до слез
Тревожит меня с малолетства.
И листья осин, и сережки берез
Горят в нем бессмертным наследством.
В Есенинских песнях тревожная цветь
Всегда распуститься готова.
Не сможет унять всемогущая смерть
Его вдохновенное слово.
Х Х
С улыбкой
ветреного клена
И взглядом
солнечной зари
Сережа жил,
творил со стоном,
Легко взяв
слово под уздцы.
Его березы
свет в печали
С сережкой
звонкой в глубине,
В высоком
таинстве лучами
Зарился
в вещей новизне.
Ему
от Бога и по праву
Легко
в мелодии далась,
России
песенная слава,
Над чувством
выстраданным власть.
Он жил
улыбкой и слезами,
Шатался
кленом на ветру,
Чтоб мы
воочию узнали,
Как мир жесток,
коварен, груб.
Он жил, наверно,
с детским сердцем,
С душой
из листьев тальника,
А потому
ему бессмертье
С рожденья
суждено в веках.
Собирать вокруг себя,
И не только лишь полицию,
Но и дедушек, ребят.
Тети, дяди и чиновники — Это есть народный фронт.
Во главе его сановники
И торжественный эскорт.
Так оплотом одураченным
Мы спасаем нашу Русь,
Где богатства перехвачены,
А державой правит гнусь.
Он в лачуге как в клозете рая.
И дерьмом тихонько зарастая,
Рад тому, кто мусор подбирает.